Наконец я сказал:

- С вашим-то жокеем конюшня так и так теряет будущее.

Он пожал плечами:

- Ну, немного пострадает, но выживет.

- Это неприемлемо, - заявил я.

Он заморгал. Его рука слегка подвигала револьвер взад-вперед по колену, плотно обтянутому брюками.

- Так. Ты не вполне понимаешь свое положение, - сказал он. - Ты сможешь уйти отсюда на конкретных условиях. - Бесстрастный тон придавал определенный смысл его безумным словам. - Условия следующие: ты берешь на работу присланного мною жокея и не обращаешься за помощью ни в полицию, ни к кому-либо другому. Если ты нарушишь одно из этих условий, конюшня будет уничтожена. Но… - Он заговорил медленнее, более выразительно: - Если ты не согласишься с этими условиями, то тебя вообще не отпустят.

Я молчал.

- Понимаешь?

- Да, - вздохнул я.

- Хорошо.

- «Не дешевый мошенник». Я думал, вы это о себе сказали.

У него ноздри раздулись.

- Я манипулятор.

- И убийца.

- Я убиваю только в том случае, если жертва настаивает на этом.

Я воззрился на него. Он наслаждался своей веселой шуткой, издевательская усмешка проскальзывала в едва заметных подергиваниях губ и участившемся дыхании.

Эта жертва, подумал я, не собирается настаивать. Веселись, пока не надоест.

Я чуть подвигал плечами, пытаясь их размять. Он внимательно наблюдал, но развязать не предлагал.

- Ну и кто этот жокей?

Он заколебался.

- Ему восемнадцать лет, - сказал он.

- Восемнадцать?!

Он кивнул:

- Ты будешь давать ему хороших лошадей. В Дерби он выступит на Архангеле.

Невозможно. Совершенно невозможно. Я посмотрел на револьвер, лежащий так спокойно на дорогом предмете портновского мастерства. И смолчал. А что тут скажешь?

Когда он снова заговорил, в его голосе чувствовалось удовлетворение от одержанной победы, а также старание избежать акцента.