- Это Мунрок, сэр, - с опаской сказал один из парней. - Взбрыкнул в своем деннике и сломал ногу.

- Ладно, - резко ответил я. - А теперь возвращайтесь к своим лошадям. Скоро на проездку.

- Да, сэр, - раздалось в ответ, и они нехотя разбрелись по двору выполнять свои обязанности, то и дело оглядываясь назад.

- Катись все к чертовой матери! - раздельно и громко произнес я, но не могу сказать, что от этого стало легче. Мунрок был верховой лошадью моего отца, в прошлом первоклассным участником скачек с препятствиями, он уже вышел на пенсию и считался наименее ценным из обитателей конюшен, но отец любил его, что вообще-то было ему несвойственно, и такую потерю переживал бы очень тяжело. Хоть лошади и были застрахованы, однако страховки от болезненных переживаний еще никто не придумал.

Я побрел к стойлу. Пожилой конюх, который ходил за лошадью, стоял у двери с озабоченным лицом, а свет изнутри делал глубокие морщины на его дубленой коже похожими на овраги. Он оглянулся на шаги. Овраги и лощины задвигались, меняя форму как в калейдоскопе.

- Ничего хорошего, сэр. Он повредил подколенное сухожилие.

Кивнув и тут же пожалев об этом, я достиг двери и вошел. Старый конь стоял на прежнем месте, привязанный за поводья. На первый взгляд ничего плохого: он повернул ко мне голову, прядая ушами, во влажных черных глазах ничего, кроме обычного любопытства. Пять лет его имя привлекало всеобщее внимание в газетных заголовках, и у него выработалась осанка, присущая только умным скакунам-победителям, своего рода осознание собственного достоинства. О жизни и о скачках он знал больше, чем любая золотая лошадка из молодых, там, в главном манеже. Ему исполнилось пятнадцать лет, и пять из них он был другом моего отца.